Одна на всех

«Война у каждого из них была своя,и Победа - своя, и все же - общие.» Собеседниками «Краснодарских известий» стали краснодарцы Леонид Михайлович Пасенюк, Тимофей Федорович Березняк и Дмитрий Никитович Шлыков, 1926, 1923 и 1922 годов рождения. Первый попал на войну мальчишкой, служил сапером, а после войны стал писателем. Второй, призванный в 17 лет, со своей зенитной батареей дошел от Сталинграда до Германии, а потом стал музыкантом-мультиинструменталистом, поэтом, художником и преподавателем музыки. Третий, мечтавший стать офицером десанта, в пехоте прошел от Владикавказа до Болгарии, а после Победы отправился в Краснодар. Приехал к медсестре, выходившей его в госпитале после первого ранения, да и остался здесь навсегда, прожив с ней в любви и согласии жизнь простого рабочего человека. Впрочем, слово им самим. 22 июня Д. Шлыков: - Война застала меня в Куйбышевском воздушно-десантном командном училище. В этот день нас подняли раньше - по тревоге. А потом были учения. Нас гоняли и гоняли, даже больше чем обычно. А потом нам - недоучившимся курсантам - присвоили звания сержантов и отправили в войска. Т. Березняк: - Как началась война? Да теперь уже и не помню первый день. Нас раскулачили, мы с братом скитались по белу свету, попали в анапский детдом, а как началась война, его стали расформировывать. Я вместе со всеми сел на платформу - тогда специально подавали вагоны грузовые и люди набивались туда до отказа - и поехал под Сталинград. Л. Пасенюк: - Мы с другом фотографии проявляли в темноте, вдруг врывается в хату пацан. Кричит: «Хлопци, вийна! Выступал в Коростене /в райцентре, потому что в деревне радиоточки не было. - Авт./ Молотов и казав: «Спасайся, хто як може!» Вот это первая фраза, услышанная мной в первый день войны. …Эвакуировали всех, кто хотел уехать. Потом евреи все почему-то вернулись. Один еврей взбаламутил всех: «Что я, немцев не знаю? Культурная нация! Ничего там нет, что пишут в газетах!..» И они все вернулись, и все потом были немцами казнены… Место в строю Т. Березняк: - Когда немцы пришли к Сталинграду, грохотало так, такой был рев… Как паяльная лампа шумит, только в тысячу раз сильнее и громче - такой шум стоял над Сталинградом, насколько я помню. Тогда же меня и мобилизовали. Мне еще было 17, и в мирное время таких не призывали, а тут - куда деваться? Когда призывали, спрашивали: «Что ты? Как ты?» Я соображал в технике, потому и поставили на зенитку. А потому, что оказался в расчете самым сильным, поставили заряжающим. Л. Пасенюк: - Отца на фронт забрали, а с мачехой у нас не очень сложилось. И я из дому убежал. Мне было 15 лет. Мимо шел эшелон. Я на буфера сел и покатил. А когда эшелон остановился, из вагонов красноармейцы высыпали и увидели меня. Это ехали сибирские хлопцы 23-го года рождения. Им было около 18 каждому. Пацаны, в общем-то. …То да сё… Откуда ты взялся? А с нами поедешь? А куда? На войну. Поеду! Что я о той войне знал? Что могут убить или покалечить? Кого угодно - только не меня. В 15 лет это как-то не приходит в голову. И командир роты - тоже молодой парень - говорит: «Мы берем тебя вторым номером на пулемет...» Это немножко неумный командир был. Пулемет был не по мне. Я бы станину - 32 килограмма - просто не поднял. Я и сейчас не богатырь, а тогда - тем более: щуплый пацан, ни на что не претендующий. На мое счастье, меня - мальца - начальник штаба увидал, капитан Гузенко. И он сказал: «Будешь при мне!» Пожалел он меня. Д. Шлыков: - Сначала фронт был далеко от нас и мы учили новобранцев. Я хоть и был всего лишь сержант, получил целый взвод. А у меня во взводе были два брата-близнеца. За хорошую учебу я их часто отпускал в увольнение в город, и там братья влюбились в двух сестер. Однажды они приводят своих невест к проходной полка и спрашивают: «Товарищ командир, вы не сможете посмотреть наших невест и дать нам совет, хорошие девушки или нет?» Я шел по территории полка к проходной, а сам себе думал: «Ну какой же я в этом деле советчик? Ведь я всего на один год старше вас…» Выбор их я одобрил, и тогда один из братьев говорит: «Товарищ командир, как только кончится война, мы поженимся и вас пригласим на свадьбу». А когда немцы прорвали оборону в районе Нальчика и двинулись к Владикавказу, мы их встретили. Один из снарядов попал в расчет близнецов, и в один миг они погибли. Это случилось 6 ноября 1942 года Крещение огнем Т. Березняк: - Нас подбросили на то место, чтобы замкнуть кольцо вокруг Сталинграда. Там была дамба, по которой немцы через Маныч могли пройти. Мы подняли стволы /зениток. - Авт./ и ждали самолеты, но вдруг на насыпи появились танки. Первый танк выстрелил по нашей пушке, и выбило прицел, а наводчика ранило. Я же за стволом стоял, и мне только в ногу попало, и я держался. Тогда я сам открываю затвор, сам заряжаю, но сначала смотрю через ствол - насквозь - на танк и навожу. Навел, выстрелил и первый танк подбил. Он остановился. Тут остальные пушкари наши подбили третий - замыкающий - танк. А средний танк попытался свернуть и увяз в болоте. Такой первый бой был. /За этот подбитый под Сталинградом танк Тимофей Березняк позже получил орден Славы. - Авт./ Л. Пасенюк: - Немцы рвались к Сталинграду и нас страшно бомбили. Эскадрилья за эскадрильей летели «юнкерсы» - это уже было начало сентября 1942 года. У немцев тогда была страшная сила, а у нас - страшное бессилие. Если бы меня начальник штаба полка не забрал к себе… Если б я остался при пулеметчике - Володе Максименко (через два дня он был убит), я был бы убит вместе с ним. Д. Шлыков: - Пешком, конечно, наступали. Один плиту /для миномета. - Авт./ несет на спине, другой ствол, третий - треногу, что поддерживает ствол, а мины на подводе везут. И так наступали. Пешком шел /от Моздока. - Авт./ до самого Краснодара. Даже до самой Болгарии - через «Голубую линию», Украину, Молдавию и Румынию… Л. Пасенюк - Это был самый страшный день в моей жизни. Моя лично задача что? Побежать, отнести записку, потому что нет связи. А вокруг свистит… Шрапнельные снаряды взрывались вверху красиво так - хлоп! Как подушечка с ватой раскрывается белая. А ты не думаешь, что осколки летят и в тебя попадет. Прибежал к катюшам - началась бомбежка. Страшный грохот, земля трясется, я в щель упал, дрожу - это естественное состояние. Когда все стихло, я в бруствер ткнулся, чтобы выскочить, а там лежит такой «поросенок». Бомба не взорвавшаяся. Я, конечно, испугался, потому что она имела тенденцию свалиться в окоп. Но потом осмелился, пилотку сдернул и попытался ужать ее немножко. Чтоб не падала. И моментально выскочил. Потом… Как бы не соврать… Я бегу. Сзади взрыв. А передо мной в землю втыкается звездочка стабилизатора. Не знаю, та это бомба, или другая?.. Прибежал я ни живой ни мертвый на КП полка. «Юнкерсы» улетели, а один еще кружил. И он положил бомбу - последнюю, видимо - точнехонько в наш окоп. Меня крепко присыпало. Я стал задыхаться. И глухо стало так... Из носа, из ушей, изо рта кровь потекла. И я заплакал. Я был пацан, мне было больно. А главное - я испугался собственной крови. Контузия у меня была не очень тяжелая, но меня на повозке отправили в госпиталь. И по дороге над нами летали два «мессера», и очень им хотелось (или не хотелось - не знаю) расстрелять повозку. Они дали несколько очередей. Пули - плюх-плюх - на излете по пыли. Впереди лошадей и сзади повозки. А по повозке не пришлось… Так мне опять повезло - третий раз за день. Страх Л. Пасенюк: - В те дни я знал: как бы то ни было - а было страшно - мы победим. Это детское восприятие было. Но, думаю, вся эта молодежь /солдаты вокруг. - Авт./ тоже так думала. Т. Березняк: - Кто врет, что не страшно? Всю жизнь страшно! Но, пока летит самолет /вражеский бомбардировщик. - Авт./, пока слышишь его, конечно, страшно. А когда начинаешь сам действовать - возникает у тебя какая-то сила. В деле забываешь про страх. Д. Шлыков: - Самый трудный бой был на «Голубой линии». Там у немцев через каждые 300 метров огневая точка была. Да и под Одессой тяжело наступали: десять дней оборону фрицев ломали - окоп за окопом. И Ясско-Кишиневская операция трудная… Страшно всегда было. Это… сам инстинкт спасал человека, где страшно. Человек… как говорится… спасал сам себя. Снова и снова Т. Березняк: - Бомбы как разрываются? Осколки летят вверх. Не зацепит лежачего. А меня все-таки зацепило. Потому что взрыв был близкий - метра два или три. Земля, что взлетела, меня и присыпала. Хорошо, что прибежали ребята и меня разгребли, а я был просто сплющенный… Л. Пасенюк: - …В станицу я вернулся героем. Видел, как катюши стреляют, что-то /на передовой. - Авт./ делал, из госпиталя приехал… В те же дни вступил в комсомол… То есть были забыты все ужасы, все положение мое безвыходное и тяжелое, все бомбы… Я опять хотел воевать. Нас - десять комсомольцев-девятиклассников - вызвали в райком. Сказали: вы комсомольцы, вам надо… Фронт - дело добровольное, но вы должны. Тем, кто отказался - два таких было - приказали положить комсомольский билет на стол. Это, конечно, глупый отказ был. Они всего годом старше меня были - 25-го года рождения. Через месяц-полтора их все равно призвали. А так ушли бы воевать со славой - добровольно… ...Потом был Миус-фронт, где саперы должны были расчистить проходы для наступления. Там погибли все эти пацаны, потому что их не обучали минному делу. Они погибли, а через день-два вдруг мы просыпаемся, а немцы оставили позиции. Отступили, боясь окружения. Это называется «выравнивание» линии фронта. А потом мы пошли на Крым. На Мелитополь... На Сиваш… Д. Шлыков: - Когда я приехал в Мелитополь, на станцию прибыл воинский эшелон. Иду по перрону и слышу тихий женский голос: «Поезд пришел, а мамы нет, поезд пришел, а мамы нет». Смотрю, женщина сидит в темном углу, накрытая шалью. В это время подошли ко мне двое военных. Я показываю: «К чему бы это?» Они прислушались, а потом буквально за одну минуту притащили женщину на освещенное место. Сняли шаль, пальто, и там - рация, по которой она вызывала фашистов бомбить воинский эшелон. Враги Д. Шлыков: - Приехал /после третьего ранения. - Авт./ в Бухарест - наш полк ушел в Болгарию. Поезд через три часа. Зашли в ресторан, а там рядом сидели румыны. А у меня на них такое зло было! Они возле Моздока убили моего товарища! И после второй бутылки я свои нервы не смог сдержать и с одним румыном начал драться. Так его ударил, что кровь залила все лицо. …Привели нас в комендатуру. Румына отмыли, допросили и отпустили. «А вам, лейтенант, - говорит комендант, - штрафбат». - «За что штрафбат, товарищ гвардии полковник?» - говорю. И рассказал за друга, за что румына ударил. И полковник смягчился и сказал: вам тогда надо срочно покинуть Бухарест. И поехали в сторону Болгарии. Т. Березняк: - Вот выставлен /в Берлине. - Авт./ памятник с ребенком. Якобы немецкого ребенка солдат держит. Если честно, мы очень злы были после того, что немцы наделали-натворили у нас.. Так что такой доброты, как этот памятник… Туфта. Победа Д. Шлыков: - После ранения меня на шесть месяцев отпустили домой. Поехал навестить свою сестренку в город Кзыл-Орда, и там меня застала победа. Что творилось, просто невозможно рассказать. Всем кварталом повыносили столы, стулья… У кого что было - закуска, выпивка - накрыли столы и отмечали до самого утра. Л. Пасенюк: - Плохо я встречал день победы. Никто не угостил. … Мы стояли под Ногинском, нас - саперов - готовили штурмовать Кенигсберг, но не пришлось. Победа. Офицеры пьяные - у них есть деньги, а солдату кто нальет? Это смешное, пустяк, не стоит ничего - рюмки водки не выпил, а все же! Не в этих 50 граммах дело, а в чести. Т. Березняк: - Было так, значит. Стояли под Берлином. Начали стрелять. Такой гул стрельбы был - сплошной. Часов в двенадцать. Мы прикинули - что это за стрельба? Посхватывались - в чем тут дело? Кто-то напал, что ли? Хватаем винтовки, выскакиваем, а наш командир: «Война кончилась!» Память Л. Пасенюк: - Какая моя задача была, - я уже задним числом понял. Хорошо, что я там был и все это видел. Я хоть сумел об этом написать. Потому что никакие писатели оттуда не вышли - они все погибли. Т. Березняк: - Трудно переживать то, что человек гибнет бесследно. Как погиб отец бесследно. Как погиб брат бесследно… Д. Шлыков: - После войны мне снились близнецы. Будто из далекого оврага доносятся их протяжные голоса: «Товарищ командир. Ну почему вы нас не могли спасти? Мы так хотели жениться…» Десять лет они мне снились, и я поехал на место, где они погибли. Нашел я это место. Нашел их могилку. Березка, под которой были похоронены, выросла в несколько раз… Я вылил две рюмки водки на могилку. Выпил сам две рюмки водки. И с тех пор братья ни разу мне не приснились.
Святослав Касавченко